Тайна монгольской принцессы и забытая бурятская летопись
Архивный документ конца 19 века должен был пролить свет на историю принцессы из дома чахарских ханов, но оказался забытым на десятилетия.
В конце 2001 года я приехал в Санкт-Петербург и работал там в Архиве востоковедов ИВ РАН. Там, помимо других документов, я пытался найти исторический очерк «Хоринские буряты», написанный группой представителей саганского рода из Аги в конце 19 века. Этот источник был известен крупному бурятоведу Г.Н. Румянцеву и он привел пару коротких цитат из него в своей монографии, изданной в 1962 г. С того времени в архиве поменялась нумерация описей и дел, но фонд остался прежним, благодаря чему мне посчастливилось найти в нем русский перевод очерка с другим названием, но датированный примерно тем же временем. Сверка цитат показала, что документы по содержанию очень близки, хотя были отдельные несовпадения.
В тот визит я не смог полностью переписать текст исторической записки, а сделать копию мне не позволили. Денег на платную оцифровку документа у меня не было. Так и получилось, что один из самых интересных документов по истории бурят до сих пор не опубликован. Но это не единственная печаль, связанная с уникальным источником.
В архиве я увидел, что до меня документ в 1960-х годах смотрела лишь пара бурятских ученых, среди них - крупный историк Н.П. Егунов. Книги Никифора Петровича я начал читать еще будучи школьником и, можно сказать, они сопровождали меня весь ранний этап моего пути в историю бурятского народа. Однако я не припоминаю, чтобы он когда-либо в своих публикациях упоминал о саганском очерке. Более того, хотя Г.Н. Румянцев привел совсем короткие фрагменты очерка, буквально пару фраз, да еще лишь в примечаниях, а не в основном тексте книги, но по идее этого должно было быть достаточно, чтобы создать сенсацию среди бурятоведов. Каждый документ 18-19 веков, связанный с историей бурят дорусского периода, ценится на вес золота. Тем не менее, никакого ажиотажа вокруг агинского очерка не возникло, хотя именно в нем содержались сведения по истории не только начала 17 века, но и первой половины 13 века.
В частности, там говорится о хори-туматском восстании (началось в 1214 г.), о долгой войне, о том, как хоринцы укрепились в своем последнем убежище на Ольхоне. Об этом должен быть отдельный рассказ, но пока вернемся к поиску истоков сюжета о чахарской принцессе в Бурятии. Как я уже писал в предыдущей публикации, в очерке тоже недвусмысленно говорится, что сестра чахарского правителя Лигдана была замужем за бурятом Баршуханом. Более кратко, но ту же самую информацию передавала и родословная подрода баршууха рода хуасай. Она была известна такому знатоку бурятских родословных, как Ц.Б. Цыдендамбаеву, но он не стал ничего писать о ней в своей знаменитой книге.
Наконец, российский дипломат и царедворец П. Бадмаев в 1903 г. упоминал, что дочь чахарского Манхара (т.е. Мангус-тайджи, отца Лигдана) была супругой его предка Баршухана. Вообще, судя по летописям В. Юмсунова и отчасти – Шираб-Нимбу Хобитуева, информация о той знатной чахарке была довольно распространена среди бурят во второй половине 19 века. Путаные отголоски той истории дожили в памяти сказителей даже до 1980-х годов. Бурятоведы тех лет, несомненно, знали эту информацию, но вокруг нее словно лег заговор молчания. Тем не менее, складывая воедино то, что стало известно, можно получить вполне красноречивую картину.
При сравнении источников сразу стало ясно, что они условно разделены на две группы. В первой группе находятся летопись В. Юмсунова и предание Р. Эрдынеева. Оба источника считали, что чахарская принцесса и есть та самая Бальжин. При этом Эрдынеев еще и полагал, что она чахарка по отцу, а по матери – бурятка.
Во второй группе говорится о чахарской принцессе и Баршухане из рода хуасай. Также к ней примыкают бурятские предания о чахарах, поселившихся вместе с хоринцами в Бурятии. Ни один из этих документов и фольклорных сюжетов не отождествляет ту чахарку с Бальжин-хатан.
Промежуточное положение занимает летопись Шираб-Нимбу Хобитуева. Он датировал события, связанные с Бγγбэй-бэйлэ и Бальжин хатан, периодом правления деда Лигдана Буян Сэчэн-хана (Буряадай түүхэ бэшэгүүд 1992, 10). Прямо он не сказал, что Бальжин была его внучкой, или дочерью, но очевидно он был знаком с версией В. Юмсунова и в чем-то был к ней близок, но не принимал ее полностью. Ш.-Н. Хобитуев вообще гораздо тоньше подошел к вопросу.
Во-первых, он, вероятно, знал о том, что чахарская принцесса, прибывшая в Бурятию, была не дочерью Лигдана, а его родственницей другой степени родства. Вторая группа источников считала ее сестрой Лигдана, дочерью Манхура (Мангус-тайджи). Ш.-Н. Хобитуев, хотя и упоминал Манхура, но очень бегло, никак не связав его имя с бурятской историей. Он акцентировал внимание на Буян Сэчэн-хане, возможно, предполагая, что тот и был отцом чахарской принцессы, прибывшей в Бурятию. В этом случае она приходилась бы теткой Лигдану. Во-вторых, в истории Бальжин-хатан этот летописец полностью отказался от традиционной версии о том, что та была зверски казнена. Он считал, что она прожила свою жизнь в Бурятии, где и умерла, и была похоронена. Его версия стоит особняком во всем огромном количестве письменных и фольклорных произведений о Бальжин-хатан.
Дело в том, что Ш.-Н. Хобитуеву почти наверняка была известна версия второй группы бурятских источников, в которой нигде не говорилось о том, что чахарская принцесса была кем-то казнена. Правда, надо оговориться, что агинский очерк «Хоринские буряты» был написан, если следовать мнению Г.Н. Румянцева, несколько позже летописи Шираб-Нимбу. Поэтому данный источник, конечно, не мог быть известен ему при написании его труда, но он мог знать ту же самую информацию, которая легла в основу версии агинского очерка.
Ш.-Н. Хобитуев таким образом попытался непротиворечиво совместить две версии. Он, вероятно, как и В. Юмсунов, верил в то, что Бальжин и чахарская принцесса — это одно и то же историческое лицо. Но он знал, что ту чахарку никто не казнил и она умерла своей смертью.
Все это, разумеется, вовсе не доказывает, что Бальжин это и есть та чахарка из ханского рода. Родословные хухура баршуха и агинский очерк не ставят между ними знака равенства. Эта версия была выдвинута В. Юмсуновым в 1875 г., но она полностью ошибочна. С другой стороны, кижингинский летописец первым зафиксировал сам факт того, что знатная дама из дома чахарских ханов была связана судьбой с историей бурятского народа. К этому мы еще вернемся в будущем. Сейчас снова попробуем понять, почему в 1960-80-х годах в бурятской науке не получили почти никакого освещения сведения об этом из перечисленных источников.
Сначала завершим разбор вопроса об агинском очерке в ленинградском архиве. Как выше сказано, тот документ, что я нашел, не полностью совпадает с цитатами, приведенными Г.Н. Румянцевым в 1962 г. Не исключено, что это все-таки разные очерки, но один из них использовал информацию другого, причем в очень похожих словах и выражениях. С высокой вероятностью все то, что содержалось в найденном мною документе, было и в очерке саганского рода, который читал Г.Н. Румянцев. Но посмотрим, какие же цитаты он использовал?
Во-первых, он пересказал своими словами пассаж о потомке Унжин-цагана, Барту-хане, который погиб в битве с маньчжурами и тунгусами в 1613 г. Это есть и в виденном мною очерке, но имеются мелкие различия. Например, должно быть не Барту, а Баршухан. Во-вторых, им приведена цитата о том, что сын Барту по имени Борсой отправил в 1643 г. своего помощника Кундуя к Василию Пояркову с предложением войти в российское подданство. Множество других интересных подробностей об истории дорусского времени, в т.ч. рассказ о родственнице чахарского хана Лигдана, не нашел места в монографии.
Как мне представляется, возникла следующая коллизия. Никакого специального заговора молчания, конечно, не было, но ситуация в Бурятии была в те годы не совсем безоблачной. Ученым в ту пору приходилось писать в русле текущей политической конъюнктуры, а та уже нарисовала основные рамки и силуэты бурятской истории. В соответствии с ней «история» бурят должна выглядеть сплошной многовековой лентой унылого существования под гнетом чужеземных феодалов, т.е. монгольских ханов. Своей государственности у бурят, конечно, не было и быть не могло. Буряты не субъекты, а объекты политических процессов и военной активности. Истории бурят как таковой практически нет, есть смена археологических культур, которая в лучшем случае сопровождается появлением новых этнонимов. Всё население огромного и богатого региона – это крохотные племена, вынужденные жить рядом с могущественными соседями.
Теперь представим себе, что в 1960-80-е годы кто-то из бурятоведов публикует исследование, из которого вытекает, что буряты роднились с крупнейшими ханскими домами 16-17 вв., причем домами тех самых «чужеземных феодалов». На самом деле в перечисленных выше источниках, а также и в ряде других, часть из которых тоже, несомненно, была хорошо известна бурятским историкам, содержится еще много такого, что невозможно впихнуть в очерченные политической конъюнктурой рамки и силуэты.
В 1950-70-х годах в бурятоведении были сделаны мощные прорывы по многим направлениям исследований. Кроме той истории, что была до 1630-х годов. Не думаю, что это случайность. Просто в те годы никто не хотел попасть под кампанию травли за «антимарксистские подходы», за «подпевание буржуазным историкам», за «апологетику феодально-теократических пережитков» и т.д. и т.п. Все вокруг, включая организаторов подобных кампаний, при этом могли вполне понимать всю абсурдность обвинений, но суть заключалась в том, чтобы любой ценой сохранять сложившуюся систему представлений.
