Образ царицы Бальжин в старой и новой культуре бурят. Часть 3

Часть 1          Часть 2

Этому благодаря мы имеем ряд художественных произведений о них, созданных в советское время.

Бурятская история в советском искусстве

Начиная с конца 1920-х пропаганда бдительно следила, чтобы в исторических исследованиях и искусстве бурят не мелькало какой-нибудь крамолы. При этом диапазон подрывных тематик был динамичен, в 1940-х в него, например, зачем-то определили эпос «Гэсэр». Идея объявить феодально-националистическим цикл безобиднейших сказаний о герое, который воевал с квазимифологическими персонажами, типа многоголовых чудищ, или гигантского тигра, стала одним из характерных символов советской национальной политики в регионе.

Между тем, хотя кампания против «Гэсэра» была относительно быстро по советским меркам свернута в силу ее очевидной глупости, множество других больших и малых инициатив в историко-культурной сфере с огромным успехом вредили как научным исследованиям, так и исскуству. При всем при том, в соответствии с генеральной линией все же необходимо было создавать витрину небывалого расцвета бурятской культуры. Т.е. теперь можно было рисовать «Землю Гэсэра» в интерьере театра, но изображать там капитальные строения, похожие на дацаны, следовало запретить, а художнику – погрозить пальцем. В любом случае нечто в бурятской обертке все равно должно было существовать, чтобы демонстрировать тот самый расцвет. В целом выход был найден в рецепте «побольше расплывчатых образов, поменьше исторической фактуры». Всё должно быть красиво, но как-то так, чтобы в итоге ничего не было понятно и в головы масс не лезли подозрительные ассоциации.

Так получилось, что образы царицы Бальжин и эпического Гэсэра в итоге вошли в фонд высочайше одобренных к использованию в искусстве. Удивительное дело, но сюда же из всей плеяды военных вождей разных бурятских племен попал Бабжа Барас, и то, скорее всего, лишь потому что в те годы история его деятельности не сильно афишировалась бурятскими учеными. Когда смотришь архивы исследователей 1960-х годов, постепенно становится понятно, почему многие записи ими никогда не публиковались. Они знали гораздо больше того, что выходило в советской печати. Скудость информации в открытых источниках того времени способствовала популяризации в культуре чуть ли не единственного бурятского военного предводителя.

Небольшая поэма нашего выдающегося поэта Николая Дамдинова о Бабжа Барасе в свое время произвела впечатление на многих бурятских мальчишек и один из них пронес интерес к этому герою через всю жизнь. Я прочитал поэму в возрасте лет 12 и хорошо помню, как был поражен, узнав о том, что поэма рассказывает о совершенно реальном историческом лице, настолько большой редкостью это было.

В память врезался один момент из произведения, где говорилось о том, что в детстве Бабжа был вынужден драться с собаками. Лишь десятилетия спустя, читая строки летописи «Бальжин хатан», я обнаружил, что народный поэт отнюдь не выдумал этот мотив. В седую старину наши предки, пытаясь записать самое важное, сочли нужным упомянуть о том, что в возрасте семи лет будущий Барс-батур был настолько свиреп, что дрался с собаками, не замечая боли от укусов. По какой-то причине эта информация казалась летописцам имеющей значение. Она содержится не только в списке, который известен по дореволюционной публикации и датируется 1820-ми годами, но и в списке 1730 г.

Разные варианты хроники «Бальжин хатан» имели широчайшее хождение среди бурят. Даже в 1960-х годах на руках у населения еще хранились сотни экземпляров. Список 1820-х гг. был переведен и издан на русском. Сейчас уже сложно сказать, какой из тех списков читал Николай Дамдинов, главное – он читал. Маленький факт, но он показывает, что творческая интеллигенция была вполне знакома с летописным наследием бурят. Можно верить в то, что писатели и поэты тогда имели сравнительно хорошое представление и о фольклоре. Совсем другая ситуация всегда была и есть со знаниями конкретных исторических событий, дат, локаций, имен, но тут проблема уходила в саму науку Бурятии. Историков-медиевистов у нас всегда было до странности мало, а сейчас их еще меньше, и неизвестно, когда их будет достаточное количество и когда у них будет возможность качественно работать. Оттого и появляются в академических, причем обобщающих, монографиях, написанных целыми коллективами ученых, такие строки, как «четырехвековый темный период в истории бурятского народа».

Миф о бурятской истории в советском искусстве

Если даже сегодня у нас все непросто с познанием истории до 1689 года, то что говорить о сталинском или позднесоветском периодах. Бурятские писатели тех страшных лет отчасти не знали многих нюансов истории, а отчасти – с разной степенью остроумия – выкручивались из щепетильных, или не вполне понятных, ситуаций. Например, Николай Дамдинов интерпретировал мотив драк с собаками в том духе, что Бабжа вынужден был таким образом добывать себе еду, отбирая ее у собак. Это был популярный в советской идеологической схеме нарратив о бедности, в которой будто бы прозябали буряты. В летописях этого нет, мотив скрывает в себе нечто более серьезное. Вспомним, что и в «Сокровенном сказании монголов», Есугей, отправляя девятилетного Тэмуджина к свату Дай-сэчену, говорил: «Оставляю тебе моего сына в зятьях, но мой сын боится собак. Сват, не давай ему пугаться собак!». В обоих сюжетах мотив, по-видимому, подразумевает какой-то вид подростковой инициации мальчиков.

В более раннем произведении, пьесе Н.Г. Балдано 1944 г. «Бабжа Барас баатар», была особая сцена сердечной встречи бурятского войска с союзным (!) отрядом «Баатар Сагаан хаан’a», причем начальник последнего дарит Бабжа Барасу ружье и саблю. Вообще-то история с ружьем Бабжа Бараса была неплохо известна среди бурят. Получил он его не в подарок, а добыл в бою, который состоялся на берегу Байкала. Через много лет он подарил свой трофей монгольскому ламе, близкому родственнику цинвана Абуная, сына чахарского хана Лигдана. Конечно, в советские годы, особенно после 1959, о таких нюансах громко не говорили.

С Бальжин все было гораздо сложнее. Происхождение сюжетов о ней и сегодня-то остается одной из самых занимательных загадок бурятской истории. В советские годы ей повезло, что она оказалась героиней некоего бурятского восстания, в итоге которого повстанцы откуда-то с юго-востока ушли в Агу, а оттуда добрались еще дальше на запад. Некоторые мотивы отлично вписались в официально одобряемое русло, которое направляло все мысли в единый водоем концепции о «беззащитных бурятах, угнетаемых чужеземными феодалами».

В 1975 году образ Бальжин-хатан появляется в романе Цырена Галанова «Хун шубуун», а на закате СССР по мотивам истории Бальжин была поставлена пьеса. Мне довелось ее видеть примерно в 1989 или 1990 гг., причем во время гастролей Бурятского театра драмы в Улан-Баторе. Там Бальжин и Бабжа Барас тоже сделаны современниками, а лейтмотивом восстания звучала идея ухода от угнетателей на север под защиту «Сагаан хаан’а». Для той эпохи подобные вещи стали, можно сказать, обязательными, почти ритуальными вставками. При этом интеллигенция в основном вполне понимала, что история Бальжин происходила, как минимум, на поколение раньше даже 1630-х годов.

Вот здесь возникает интересный вопрос, а почему абсолютно реальный исторический герой Шилдэй-занги, к тому же имевший практически всебурятскую известность, не удостоился стать таким же частым персонажем одобряемого властью искусства? Кроме поэмы того же Николая Дамдинова мне неизвестны другие советские произведения о нем. Шилдэй между тем был одним из лидеров антиманьчжурского восстания, который на самом деле, а не по фантазии советской пропаганды, стремился уйти под власть российского императора. О том восстании сохранилось множество документов по обе стороны границы. При желании у советских писателей были кое-какие возможности изобразить историю восстания на основе относительно большого объема фактов, а не только художественных вымыслов.